Российское гуманистическое общество

www.humanism.ru

Главное меню

Поиск по сайту

2. Антропоцентризм и мужество

 

2. Антропоцентризм и мужество

Гуманизм — это прежде всего особого рода аксиологический (ценностный), реалистический (онтологический) и психологический антропоцентризм. Для конституирования и самоподдержания гуманистического сознания необходима обращенность человека к самому себе, своему психическому миру; центр познания и оценки, их начало, отправной пункт переносятся в человека, в глубинную психическую сферу. Как таковой он единственный, и в этом смысле он один-единственный, неповторимый. Уникальность человека, любого человека порождает особое чувство бережливости, подобное тому, какое вызывает к себе единственный в мире экспонат в музее или коллекция гениальных художественных ценностей. Однако в отличие от экспоната, с одной стороны, пассивного, с другой — имеющего своих всегда внешних по отношению к нему хранителей и ценителей, человек — это живое, динамичное и активное существо, не имеющее могущественных «ангелов-хранителей». Если он так или иначе узнал свою собственную цену, эмпирически внутренне убедился во вселенском характере своего духовного, интеллектуального, ценностного и эмоционального мира, то он не может не уважать и не ценить себя, хотя бы потому, что он уникальная, исключительно сложная и богатая «вещь», точнее, реальность, и что в конечном счете он является ответственным за бытие этой реальности. Он — ее главный хранитель и ценитель не из эгоизма и гордыни, а из естественного положения вещей. Другого нам здесь просто не дано. То, что я пытаюсь в данном случае прояснить, весьма просто и обыкновенно, хотя почему-то об этом, как правило, неохотно говорят, опасаясь то ли обвинений в эгоцентризме, то ли в проповеди индивидуализма.

Проделайте мысленный эксперимент. Вы нашли, но нечаянно проглотили бриллиант размером в крупную фасолину. Так или иначе, но вы неизбежно почувствуете, как поднялась в ваших глазах ваша значимость, ценность. Задача теперь только в том, чтобы превратить [140] ценность из «внутренней» во «внешнюю».

Но по какой-то грустной иронии практически все мы, зная, что в нас залегают несметные интеллектуальные, эмоциональные и психические сокровища, мало что делаем для «разработки» этих залежей, для превращения нас потенциально бесконечно богатых — в действительно богатых, реально высокоценных человеческих существ.

Почему-то никому не приходит в голову обвинять врача в пропаганде эгоизма, когда он говорит пациенту о том, чтобы тот следил за собой, был внимателен к себе и т.д., поскольку выздоровление просто немыслимо без элементарной заботы человека о самом себе. Пожалуй, большего ухода и большей заботы требует от нас самих наша же собственная внутренняя, духовная реальность. И мы в первую очередь сами отвечаем за состояние этой нашей реальности. Хотя бы потому, что другим, какими бы заботливыми, чуткими и благожелательными они ни были, просто не дано проникнуть в нас так глубоко и полно, как это удается или может удастся нам по отношению к самим себе.

Представьте себе одиночку, пробирающегося к Северному полюсу, или яхтсмена, в одиночку пересекающего Атлантический океан. И тот, и другой особым образом заботятся о себе, они понимают, что просто обязаны любить и уважать себя, быть осмотрительными и осторожными, внимательными, чуткими ко всему, что происходит в них и вокруг них. Но именно такие одиночки должны, обязаны быть свободными, рискованными и решительными. Стойкими и бесстрашными, упорными, готовыми многим пожертвовать во имя главного в себе, своей высокой и невероятно ценной человечности, во имя своего достоинства и уважения к себе, потому что по большому счету они идут не к полюсу или противоположному берегу Атлантики. Они идут к себе, они достигают особых глубин, самых далеких, самых ценных внутричеловеческих реальностей. Они возвышают, укрепляют, вновь и вновь утверждают себя, свое человеческое есть.

 Гуманистическое мировоззрение — это общее, присущее или могущее быть присущим мировоззрение одиноких, мужественных, трезвых и решительных, свободных, полных самоуважения и доброжелательности людей, не исключающих общения, но, напротив, готовых идти или идущих нам навстречу с дарами своей человечности и пониманием как своей ценности, так и своего одиночества. Без переживания единственности и сопутствующего ему ощущения опыта и мудрости одиночества человечность человека лишена чего-то стержневого в себе, своей глубинности, серьезности и даже стойкости. Ей недостает закалки одиночеством, которое согласно поговорке, строит характер. [141]

Если в целях анализа изолировать одиночество как психическое состояние от состояний общения и взаимоподдержки, то гуманист не может не признать истинности того, что никто и ничто не сделает за человека его самого главного дела: его жизни. Человек может жить и умирать за других, но никто не может жить и умирать за самого человека. Я думаю, что для вдумчивого человека эта на первый взгляд парадоксальная мысль не покажется противоречивой или бессмысленной. В глубинном смысле человек и живет, и умирает за самого себя, потому что даже полная самопожертвований жизнь так или иначе мотивируется стремлением самоутвердиться, обрести в собственных глазах достойный в этой ситуации образ жизни.

Специфическая — во имя опознания и укрепления человечности — интровертность человека, его обращенность вовнутрь (что немыслимо без одиночества) является приоритетной и становится первичной хотя бы потому, что она позволяет мыслить и делать вес остальное именно человеку, а не существу, которое даже не может дать себе отчета в том, кто это или что это, делающее какое-то мыслительное или объективное, предметное действие. Если физиологически, исторически, социально, онтогенетически и культурно человек родился как ценность, достоинство и свобода, то это необратимо тогда и постольку, когда и поскольку человек жив и существует. Но для фундаментального подтверждения своего бытия он может и должен дать последнее, подытоживающее свидетельство о своем актуальном существовании: почувствовать, ощутить, осознать, оценить себя как человеческое Я, т.е. конституировать, увидеть, провозгласить себе свою человечность. Этот акт подобен разрыву пуповины, соединяющей новорожденного с матерью. Акт, без которого никакое рождение не может быть состоявшимся, окончательным, успешным, достигающим своей цели. Если обнаружение своей человечности является первым гуманистическим манифестом человека о самом себе, то смысл его жизни состоит в максимально полной и эффективной реализации им своей человечности.

Психологически гуманистическое мышление окрашено мужеством, чувством самостоятельности, и того специфического укрепляющего характер и саму человечность одиночества, о котором я только что сказал. Возможно, кто-то не согласится со мной, но я полагаю, что всякое иное, негуманистическое и даже не антропоцентрическое мышление (в смысле направленности, сконцентрированности на человечности, а не на бесчеловечности): натуралистическое, социоцентрическое, религиозное мышление заключает в себе признаки слабости, даже завуалированной трусости. Да, нужно мужество, нужна смелость, чтобы человек отрекся от себя, скажем, во имя идеи или веры в Бога. Но за этой [142] смелостью лежит неверие в себя, слабость, желание прислониться к чему-то другому, более сильному во имя сохранения себя, но уже подписавшего акт отречения, уже слабого, ущербного и вторичного.

В детстве я переживал себя особенным, шустрым, задумчивым и одиноким, маленьким, хрупким и беззащитным существом. Чем-то большим, грандиозным, страшным и, возможно, спасающим, компенсирующим мою хрупкость и беззащитность был для меня Бог. Веря в него какой-то своей тайной и застенчивой мальчишечьей верой, я вместе с тем никогда не мог осознать, почему герои, бесстрашные полководцы, такие, скажем, как Александр Невский или Дмитрий Донской должны были накануне сражений просить помощи и благословения у церкви. Их апелляция к Богу была для меня их невольным признанием слабости, бессилия, неуверенности в себе. Позже к этому неистребимому чувству недоумения прибавилась горечь от того, что человек просит у всемилостивейшего и всеспасающего Бога благословения и помощи в убийстве себе подобных.

Гуманизм несет на себе знак мужества, он окрашен стоическими тонами. Гуманизм —это жизнестойкость. Гуманист ищет опору для своего достойного существования во всех действительных и возможных реальностях. В ходе равноправного взаимодействия он готов гуманным образом использовать все в окружающей его действительности для повышения своего материального, энергетического, технического, морального, экзистенциального статуса. Но прежде всего и главным образом он должен полагаться на самого себя, на свои неисчерпаемые интеллектуальные, психологические ресурсы. Более того, он должен понимать, что вынесение центра своего ценностного и смыслового существования во вне чревато опасностями, ослаблением внутреннего за счет укрепления своего внешнего, относительного. Целиком «вылезший» из себя человек по большому счету беззащитен, поскольку его жизнь определяет, контролирует и сохраняет не он сам, а что-то или кто-то иной (т.е. то или кто, во что или в кого «влез-из-себя» этот человек), целиком не поддающийся ни определению, ни контролю, ни тем более «приватизации», т.е. овладению его человеком. Гуманизм — это тот психологический, мировоззренческий и интеллектуальный противовес, который не позволяет человеку опрокинуться в бездну себе подобного, социума, природы, неизвестности, небытия.